Интервью с Марией Конниковой

Катя Майорова
27.07.2014
Люди

Интервью с Марией Конниковой

Вы успешная молодая писательница. Ваша первая книга была переведена на 17 языков. Вы сейчас работаете над второй книгой. Вы публиковались во множестве авторитетных изданиях. Как Вы сами думаете, в чём залог Вашего успеха?

Хороший вопрос (смеётся).  Давайте начнём с того, что я пишу всю жизнь, с 6-ти лет, и с того времени никогда не переставала. Когда я училась в Гарварде, я занималась не только психологией, но и литературой. И параллельно с этим я много писала. Когда я окончила университет, то у меня уже было большое портфолио, но это была художественная литература, а не журналистика. После окончания университета, когда мне был 21 год, я проработала несколько лет продюсером на телевидении, и там я обзавелась множеством связей: редакторы, издатели. Через некоторое время я пошла в Колумбийский университет на PHD-программу, потому что мне было нужно время для того, чтобы по-настоящему писать, и во время учёбы в Колумбийском университете я начала рассылать свои статьи в разные журналы, начала встречаться с редакторами, с которыми познакомилась во время работы на телевидении. Одному редактору очень понравилось, что я писала. Это был Питер Хопкинс, он глава «BigThink», в тот момент он только начинал, и он взял меня писать для его проекта. Мои статьи там увидел журнал «ScientificAmerican», им очень понравилось, и они пригласили меня писать для их издания. Ну и вообще, если тебя публикуют в различных журналах, и ты активно работаешь, то другие издания начинают обращать на тебя внимание и приглашать к себе. А так: я работаю семь дней в неделю, с 8 утра и до 8 вечера. Работа над книгой мне тоже во многом помогла, так как она удалась и заинтересовала многих редакторов. После её выхода стало, конечно, намного проще.… Как видите, какого-то определённого залога успеха нет: это лишь вопрос времени, работы, упорства и, конечно, везения.

А связи?

Связи — это тоже часть везения. Мне очень помогли мои знакомства в Гарварде и Колумбийском университете. И ещё то, что я работала с Чарли Роузом. Это очень известный телевизионный персонаж в Америке. И изначально у меня их не было. У меня вообще здесь, в штатах, никого не было. Я родилась в Москве, и когда мы приехали с семьей, я никого тут не знала, как и мои родители.

Вы сказали, что учились в Гарварде. Мы видим его в фильмах как университет, где учатся суперинтеллектуалы,  где постоянная конкуренция, студенты в вечном напряжении и готовы друг друга убить. Скажите, это соответствует действительности или там всё по-другому?

Для кого-то да, но для меня — нет. Это зависит от твоего круга общения и отношения к окружающему миру. То, что я получала в университете — образование, культура Гарварда, с какими людьми подружилась, — совершенно отличается от того, о чём говорите Вы. Но такое, безусловно, там есть.

Поступить туда сложно?

Да, очень сложно. В этом году они взяли лишь 7-8% из тех людей, которые подавали заявки на поступление.

Вы бывали в России после переезда в Америку?

В России я не была после того, как уехала, а это было в 1988 году. Мои родители хоть и не были диссидентами, но им очень не нравилось то, что происходило тогда в стране.

Вы считаете себя больше американкой или русской?

Я себя считаю и американкой, и русской. Когда я вышла замуж, я поменяла свою фамилию на Хэмильтон, но я специально до сих пор пишу под своей девичьей фамилией — Конникова. Я хочу поддерживать свою связь не сколько с Россией, а сколько со своим происхождением. Но я была в Грузии, провела там всё лето, пока писала свою выпускную работу для университета.

А чему была посвящена Ваша работа?

Она связана с психологией. Я не клинический психолог, а психолог-экспериментатор. Мояработаназывается «An Exploration of the Role of Grandiosity in Crisis Decision-making in Post-Soviet Georgia». Я наблюдала за работой бывших президентов Грузии в постсоветский период, встречалась с Саакашвили, Шеварнадзе, с их консультантами и смотрела за тем, как они принимают решения в обычной ситуации, а как решения в критичной ситуации. Это если вкратце.

Вам были сложно адаптироваться в стране? Возникали ли какие-то проблемы на национальной почве?

Конечно, сложности были. Когда я пришла в Kindergarten, я ни слова не знала по-английски, первый год мне было очень сложно, я вообще не понимала, что происходит (смеётся). Но так как мне было всего 4 года, то я довольно быстро привыкла. Моей старшей сестре, которая меня на 6 лет старше, было намного сложнее. Сейчас, когда я об этом думаю, мне её безумно жалко, ведь дети в её возрасте очень злые. И моим родителям было сложно, когда мы, например, ходили в магазин. Плюс ко всему, когда мы приехали, у нас вообще не было денег, и, разумеется, тоже усложняло жизнь. Но за несколько лет всё нормализовалось.

А проблем с тем, что вы не американка, не возникало?

Нет, нам очень повезло. Мы жили в районе Бостона, где много русских, была даже своя община. Я никогда не чувствовала себя здесь чужой, если Вы об этом.

Поэтому Вы до сих пор так хорошо говорите по-русски?

Нет, это полностью заслуга моих родителей. Они очень рады, что их дети говорят на обоих языках. Они очень хотели, чтобы мы были американцами, но и оставались при этом русскими в культурном понимании. Ведь я была совсем маленькая, когда я сюда приехала, я могла уже давно забыть родной язык и не знать ни слова.

Вы, правда, очень хорошо говорите по-русски, без акцента и грамотно!

Да, спасибо! Но я не знаю многих терминов, например, по психологии, так как я изучала её исключительно на английском языке.

А у Вас остались ещё родственники в Москве? Бабушки, дедушки?

Нет, все уже здесь. А вообще моя семья родом не только из Москвы, мой дедушка со стороны мамы — из Санкт-Петербурга. А родственники со стороны папы — из Львова, Украины.

Скажите, а русскую литературу Вы читаете на русском?

Да, на русском. Никогда не читала в переводе.

А кто Ваш любимый русский писатель?

Давайте начнём с русских поэтов. Я много читаю поэзию, и считаю, что русская поэзия 20 века просто неподражаема. Я очень люблю Марину Цветаеву. В детстве мама просила меня учить по стихотворению в неделю, и я учила стихотворения Цветаевой. Также я очень люблю Ахматову. Помимо этих двух поэтесс, мне очень нравится Бродский: и его поэзия на русском, и проза уже исключительно на английском. И мне кажется, что у Бродского и проза, и поэзия абсолютно гениальны.

Вот Вы, как человек, свободно знающий и русский, и английский, как можете оценить творчество Бродского и на том, и на другом языке?

Он абсолютно поразительно владел английским языком. И когда читаешь, нет совершенно никаких ощущений, что эти произведения написал русскоязычный автор. Набоков, кстати, которого я тоже очень люблю, как мне кажется, совершил большую ошибку, когда начал писать только на английском. Мне кажется, его романы на английском намного хуже, он так и не смог на другом языке достичь того же уровня. И Бродский, как мне кажется, это понимал, он никогда не писал стихи на английском.

А кого Вы любите не из поэтов?

Конечно, это Довлатов. Недавно начала читать Платонова и Шаламова. Из более ранних могу назвать Достоевского и Булгаков. Совершенно не люблю Толстого.

Почему?

На мой взгляд, он очень идеологический писатель. Мне не нравится, когда писатель пытается мне навязать свою философию. Если бы он писал литературу без этих «философских выходок», то он бы мне нравился намного больше (смеётся). И также, как психолог, я могу сказать, что он совершенно не понимал женщин. Например, в романе «Анна Каренина». Когда я была младше и прочитала этот роман в первый раз, то он мне очень понравился. Спустя годы я перечитала, и я поняла, что персонаж Анны абсолютно не мотивирован, ведь у неё всё хорошо, зачем она бросается под поезд? Здесь Толстой опять же прикладывает свою мораль к её жизни, что, на мой взгляд, неправильно.

То есть, получается, что автор должен отображать в своём творчестве исключительно действительно, списывать образы с реальных людей, или же писать то, как он видит мир в своей голове, какими он сам представляет поступки других людей?

Мне кажется, на этот вопрос нельзя однозначно ответить. Автор ничего не должен, если только писать так, как ему пишется.

Вы сказали, что очень любите поэзию? Почему именно поэзия?

Поэзия заставляет меня думать. Я читаю стихотворения очень медленно и вдумчиво, долго размышляю о них, выношу какие-то новые идеи для себя, для своего творчества.

Сейчас Вы часто пишите художественные произведения?

Из моих крупных работ художественной будет только третья книга. Первая «Мыслить как Шерлок Холмс» не очень художественная, как будет и моя следующая. Хотя я все книги стараюсь писать в художественном стиле, чтобы они захватывали читателя, были динамичными.

А кого Вы могли бы выделить из американских писателей?

Я очень люблю Селинджера, а особенно его короткие рассказы. Очень люблю Фицджеральда. И если выделить поэтов, мой любимый поэт — это Одэн. У него также прекрасная проза, что встречается редко. Например, Пастернак гениальный поэт, но прочитать его прозу очень сложно. Вообще, я читаю много и кого-то, может быть, забыла назвать, но те, кого я сказала, мои самые любимые.

А как Вы попали в «Нью-Йоркер»?

Сначала я связалась с редактором Интернет-сайта и послала ему несколько идей для материалов, конечно, также сказав про то, что моя книга была бестселлером, что я писала для таких изданий, как «NewYorkTimes», «NewRepublic»  и других. И в «Нью-Йоркер» я написала, когда у меня уже были определённые достижения, чтобы они видела, что я серьёзный писатель, а не просто блоггер. Редактору понравилось и, что более важно, понравилось всем, моя статья была опубликована, была оценена многими читателями. В течение года я для них регулярно писала, и после этого они мне предложили контракт.

 

То есть раньше это был фриланс, а сейчас Вы полноправный штатный сотрудник?

Да, именно так.

Когда Вы пишите для «Нью-Йоркера», редактор ставит Вас в какие-то рамки? Или даёт Вам полную свободу творчества?

Вы знаете, что у «Нью-Йоркера» особый стиль, и, разумеется, я должна попадать в этот стиль. Но при этом каждый автор индивидуален. А в смысле того, о чём я пишу, то они не всегда одобряют мои идеи, это бывает связано с тем, что подобные темы уже поднимались в журнале, или это не попадает в стиль издания.

Как Вы можете охарактиризовать стиль «Нью-Йоркера»?

Как ни странно, но и я не могу дать ему определённое название (смеётся)!Я его чувствую, я могу писать в этом стиле, и мне неоднократно говорили ещё до работы в журнале, что я «нью-йоркеровский» писатель и хорошо смотрелась бы на его страницах. Может быть, это потому, что я всю жизнь читаю «Нью-Йоркер», с 10 лет, и он на меня так повлиял. Вообще, в любой статье для «Нью-Йоркера» обязательно должна быть какая-то персональная драма, то есть нельзя написать просто о какой-то идее, а если эта всё-таки идея, то ты должен её как-то персонифицировать. Конечно, очень большую роль играет подбор слов, ритмика и юмор. Но в журнале с такой длинной историей, с особенным сформировавшимся стилем, это иногда уже становится не очень смешно, и выглядит как пародия на «Нью-Йоркер», хотя это всё тот же «Нью-Йоркер». В общем, здесь очень тонкие грани и баланс, которые не так просто соблюдать.

Скажите, а как вообще в Америке воспринимается журнал? Какое он там занимает место?

Он точно воспринимается, как один из самых престижных журналов. И если Вы хотите читать издание, которое очень глубоко смотрит на различные политические, социальные и культурные вопросы, то Вам, безусловно, нужно читать «Нью-Йоркер». Есть ещё несколько журналов с похожей репутацией, например, «TheNewYorkTimesMagazine», не сама газета, журнал, издаваемый только в Нью-Йорке — « NewYork», и раньше, наверное, это был журнал «NewRepublic», но сейчас он уже сдаёт свои позиции. Но все эти издания отличаются от «Нью-Йоркера», который занимает уникальные позиции, потому что те престиж и репутация, которые есть у него, они особенные. Может быть, это только моё видение, так как я всегда хотела стать одним из авторов этого журнала. Если, например, я напишу статью для «TheNewYorkTimes», то её увидят 10 миллионов, у «Нью-Йоркера» нет такой аудитории, тем не менее, это никак не сказывается на его престиже.

Как, на Ваш взгляд, «Нью-Йоркеру» удаётся на протяжении почти 90 лет сохранять свою фундаментальность, оставаться преданным своим традициям и первоначальным устоям? Ведь за всё время журнал не претерпевал каких-то радикальных перемен.

Я думаю, что какой бы я ответ ни дала здесь, не один из них не будет однозначным, потому что было много журналов, которые делали то же самое, и при этом они не достигали тех же высот, что «Нью-Йоркер». Мне кажется, что это связано с тем, кто был главным редактором, ведь за всё время существования журнала их сменилось всего пять. Они работают там практически всю жизнь, и они все были очень сильные личности и сильные редакторы. Это играет большую роль.

Вы можете подтвердить выражение, что «Нью-Йоркер» это уникальное универсальное издание?

Что «Нью-Йоркер» уникален, мы и так с Вами уже выяснили. Журнал старается быть универсальным в плане содержания своих статей, но мне кажется, что у него это не всегда получается. Если посмотреть на то, кто пишет статьи для «Нью-Йоркера»: почти всем писателям за 40 лет, они почти все белые и почти все мужчины. И то, что интересует их, — это не всегда то, что интересует, например, молодых женщин. Это ситуация меняется, но довольно медленно. А в плане того, какие затрагиваются сферы жизни в журнале, то да, в этом вопросе журнал универсален, потому что он действительно затрагивает почти все аспекты нашей жизни.

Как Вы думаете, у «Нью-Йоркера» есть аналоги?

Думаю, прям аналогов нет, есть схожие по степени репутации, но о них я уже говорила раньше.

То есть «Нью-Йоркер» действительно стоит «особняком» на рынке американской прессы?

Да, именно так. И ещё это связано с тем, что у журнала есть деньги, он является частью издательства «CondeNast», компании, которая каждый год заканчивает с плюсом, в экономическом смысле. То есть «Нью-Йоркеру» не надо подбирать писателей и материал с той мыслью, что если мы напишем об этом, то заработаем столько-то, а если об этом, то столько. В этом вопросе они абсолютно свободны.

Каким Вы видите среднестатистического читателя «Нью-Йоркера»? Кто читает журнал?

Весь мир! Весь мир меня читает (смеётся)! На самом деле, я думаю, что многие из читателей политически либеральные, многие из них живут в таких крупных городах, как Нью-Йорк, Чикаго, Бостон, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, хотя меньше в Лос-Анджелесе, потому что там вообще мало читают (смеётся). Его читатели имеют высшее образование, это и мужчины, и женщины. Это те люди, у которых есть время читать, то есть не тот, кто работает с 6 утра и до 12 ночи, а тот, кто может отдыхать вечерами, и свободен в выходные дни.

А Вы сами живёте в «Нью-Йорке»?

Да.

Назовите три ключевых слова, которые могли бы охарактеризовать «Нью-Йоркер»?

Интеллектуальный, захватывающий и уникальный.

И самый последний вопрос о Вашей книги «Выдающийся ум. Мыслить как Шерлок Холмс». Наверное, Вам его задавали ни одни раз.  Если бы Вы встретили Шерлока Холмса, что бы Вы ему сказали?

Как ни странно, но меня ни разу об этом не спрашивали (смеётся)!Я бы ему сказала спасибо, и спросила бы о его детстве и жизни до того, как читатели с ним знакомятся, ведь мы так мало знаем об этом, только из рассказов Ватсона, хотя очень интересно, как Шерлок Холмс стал тем, кем мы его все знаем.

Фотография взята с Интернет-портала http://www.elmundo.es/

Tags: , , , ,

Оставить комментарий